Осень 1917 года для России была весьма насыщена событиями. Пережив две революции (Февральскую буржуазно-демократическую и Октябрьскую социалистическую) Российская империя вышла из них уже республикой с принципиально новым государственным устройством. Прочитать

Революционный большевизм у власти

Большевизм оказался у власти в 1917 году отнюдь не потому, что предшествующие исторические события предначертали это. Такова была вера самих большевиков, которая придавала им силу, но сама эта сила коренилась, пожалуй, в другом: в прозе российской реальности 17-го года, преимуществах большевиков в политической борьбе, развернувшейся тогда. Представьте себя солдатом, три года пропадавшим на войне в сыром или замерзшем окопе, крестьянкой, все это время тянувшей на себе воз хозяйства "без мужика", имея на руках малых детей, фабричной работницей, стоявшей в очередях. И все это на фоне многих "жирующих" господ, "элиты" тех лет.

Созревшие "гроздья гнева", возможно, так бы и увяли, если бы не Ленин. Нельзя понять "ранний большевизм", то есть большевизм начала ХХ века, эпохи революции, Гражданской войны и первых лет НЭПа без Ленина. Он являл собой личность политика, сочетавшего почти несочетаемые в русском интеллигенте черты. Черты революционеров - экстремистов и разрушителей, таких, как Чернышевский, Желябов, даже Нечаев, и черты, по выражению Н. Бердяева, "русских государственных деятелей деспотического типа", таких, как великие князья московские или, в еще большей степени, Петр Первый. Ленин был теоретик и прагматик, идеолог и политик, фанатик и оппортунист, стратег и тактик, интеллектуал и человек огромной воли.

В 1917 году Ленин понял, что обострившиеся до предела социальные конфликты будут решаться не выборами, не голосованиями, а на улицах, площадях, в окопах. Он понял, что в России революция, выросшая из жесточайшей войны, не может быть "бархатной", "розовой", "каштановой"... Ленин не только понял эту тяжкую реальность, он решился обратиться прямо к ней, использовать ее для борьбы за власть. Лидеры других социалистических партий намеревались утихомирить социальную стихию, ввести ее в берега компромиссов, соглашений, уступок. Ленин же шел в стихийной волне, стремился возглавить ее и повести за собой. Он сумел определить момент для рывка к власти. У правых (корниловцев) после провала их августовского путча уже не было сил остановить большевиков. Левые (главным образом умеренные социалисты) не решались открыто выступить против большевиков, опасаясь, что их ослабление, а тем более уход с политической сцены усилит контрреволюцию. Они упрямо цеплялись за идею партийной коалиции левых сил, идею, которая уже обанкротилась, и волей-неволей пропускали большевиков к власти.

Хотя сами большевики не очень верили в долгожительство своей власти (Ленин и Троцкий подсчитывали даже, насколько она продлится дольше, чем Парижская коммуна), они не теряли надежду на европейскую революцию, которая спасет их. Ленин не думал, что успех социализма в одной стране возможен. Русская большевистская революция в его планах играла только роль пролога революции мировой. Было ли это химерой? Определенно ответить трудно, но, по многим данным, можно утверждать, что, не вступи США весной 1917 года в войну и продлись она не до конца 1918-го, а дольше, и шансы европейской революции могли вырасти. Но капитал устоял.

Противники и оппоненты большевиков еще до того, как взяли власть, предупреждали, что, оказавшись в международной изоляции и не получив широкой поддержки внутри страны, большевикам придется прибегнуть к террору. Теперь нередко пишут, что, взяв власть, они сразу начали террор. Но сегодня есть много свидетельств тому, что первые несколько месяцев большевистской власти обстановка оставалась довольно "либеральной". Этим, кстати, воспользовались многие антибольшевики, чтобы, уйдя в подполье или на окраины, начать борьбу с большевизмом.

Каким бы парадоксальным это ни казалось, но Гражданская война способствовала консолидации режима большевиков. Она сплотила "красных" перед лицом грозной для них опасности, довела их мобилизационность до возможного предела, до военного коммунизма. "Белых" Гражданская война в такой мере сплотить не могла. Они пытались объединить различные политические силы (монархистов и "февралистов") под расплывчатым лозунгом "непредрешения" будущего строя России, что вызывало подозрения и разногласия. Трудно определенно сказать, что дала бы победа "белых", тем не менее нет каких-либо серьезных оснований видеть в них сторонников демократии. Ведь они были не только свидетелями, но в большой мере жертвами "демократического Февраля". В нем они видели источник развала в России и возможного ее распада. Не сумев создать систему "военного антикоммунизма", "белые" потерпели поражение, и большевики, таким образом, отвергнув "февральскую демократию", стали той силой, которая фактически отстояла Российское государство.

Победа в Гражданской войне укрепила убежденность большевиков в своей историчес кой и политической правоте. Но она принесла и много новых проблем. Пожалуй, главная из них та, которую эмигрантский писатель Е. Лундберг не без юмора, но политически точно обозначил как "Ленин и плетень". Разгромив "белых" - Деникина, Колчака и других, "красное колесо" остановилось у крестьянского плетня, возле которого, помахивая хвостом, понуро стояла тощая лошаденка. Вот через этот плетень "красное колесо" уже не могло перемахнуть. В 17-м Ленин решился начать "красногвардейскую атаку на капитал", но начать такую же атаку на "крестьянский плетень" значило атаковать почти всю страну.

Капитал (городской) Ленин атаковал, опираясь в основном на еще дореволюционных большевиков, движимых социалистической идеей, на большевизированную пролетарскую прослойку, тоже не лишенную идейного порыва. Но эта опора, эти силы понесли ощутимые потери в ходе Гражданской войны. Во всяком случае этих сил было недостаточно для осуществления предстоящих грандиозных преобразований социалистического характера. И Ленин отступил: перешел к НЭПу.

Мы не знаем, что означало это отступление по его расчетам: было ли оно стратегическим ходом или всего лишь тактическим маневром? У Ленина можно найти высказывания в пользу и того и другого. Возможно, он выжидал до прояснения последствий тех перемен, которые происходили и еще должны были произойти в стране и мире, а возможно, у него зрел некий широкий замысел. Он не мог не учитывать вероятность и даже неизбежность "термидора" - поворота, вырастающего из спада, отката, угасания всякой революции. У него можно встретить удивительную мысль о "самотермидоризации", то есть о проведении таких мер, которые могли бы плавно перевести революцию в своего рода революционную эволюцию.

Но Ленину это уже не было суждено. Он умер, пожалуй, в один из самых критических моментов после прихода большевиков к власти, на развилке дальнейшего пути. Может быть, события явили бы России и миру нового Ленина, но смерть навсегда оставила его в истории как революционного, даже суперреволюционного политика. Ленин никогда не получит однозначной оценки. Он всегда будет почитаем "низами" и остро ненавидим "верхами". Эта ненависть усиливается и оттого, что Ленин являл собой лидера, которого не удавалось сломить или "обойти" средствами, широко практикуемыми в так называемой реальной политике: обманом, подкупом, лестью, пафосной риторикой и т. п. Ленин способен был понять любой "хитроумный замысел", обнаружить его суть. Как писал поэт А. Вознесенский, "Ленин был из породы распиливающих, обнажающих суть вещей". Но сила его как политика состояла еще и в том, что он был готов использовать и использовал против своего противника те же методы и средства. Более того, шел на то, на что не решался пойти противник: открыто отвергал "буржуазную мораль", как лицемерную и лживую.

Ленин был политик от мира сего, от социальной революции, революции "низов". И этим все сказано. Он отвергал "середину" в политической борьбе, вел ее по принципу "либо-либо": либо большевики, либо их противники. Таким был "классический большевизм", сконцентрировавший в себе сокрушающие дух и энергию эпохи социальных потрясений. Быть в России иным он не мог. Но если нам неизвестно, что задумывал Ленин, вводя НЭП, то мы можем с большой долей вероятности предположить, что могло произойти в том случае, если бы НЭП получил развитие и вширь и вглубь.

Советская, а точнее, сталинистская историография много потрудилась, чтобы представить большевистскую партию неким монолитом. Но это - миф. В партии почти всегда существовали "твердокаменные" и так называемые "мягкие большевики". "Мягкие большевики" выступали, например, против принятия ленинских "Апрельских тезисов", против курса на восстание в октябре 1917 года, против однопартийной (большевистской) власти сразу после Октября. В сущности, их можно считать полуменьше виками. В основе их несогласия с Лениным и "твердокаменными" лежала точка зрения, в соответствии с которой Россия не готова к социалистическому перевороту. Нэповские "мягкие большевики", отстаивая НЭП, тоже исходили из этой мысли: русская революция осталась одинокой, капитализм на Западе стабилизировался, поэтому только на путях НЭПа Советская Россия должна постепенно идти к своей цели.

Этот курс казался логичным, но для большевизма он таил в себе и политическую опасность. Да, НЭП, введенный Лениным, не затронул основ большевистской власти, но он был серьезной уступкой капиталу. Неслучайно Ленин, характеризуя НЭП, прямо писал, что вопрос теперь стоит так: кто-кого. Конечно, вряд ли нэпманы - эта новая буржуазия - могли опрокинуть большевизм. Угроза таилась в ином. Нэпманская идеология, проникая в большевизм, способна была стать по крайней мере частью самой большевистской идеологии. Как писал известный историк начала ХХ века Н. Устрялов о Французской революции, сами якобинцы, "устав" от нее, покидали ортодоксальный якобинизм. С большевизмом могло произойти то же. Так создалась бы почва для русского "термидора". Но не того "самотермидора", о котором вскользь упоминал Ленин, а термидора как результата разложения большевизма. И тогда… (горбачевская "перестройка" тоже начиналась с введения мер, подобных НЭПу, и привела советский режим к полному краху.)

"Твердокаменные" отвергали НЭП, видя в нем сдачу революционных, большевистских позиций, чуть ли не капитуляцию. Демьян Бедный писал тогда, что даже памятники пролетарским борцам плачут, видя, что происходит вокруг. Были и живые плачущие большевики. НЭП открывал двери российскому термидору... И, возможно, открыл бы, если бы не Сталин.

Программа Время 1977 года

Такого Брежнева в СССР не знали

60th Octomber revolution parade

Революция – событие столь значительное, что просто не могло не оставить о себе разнообразных мнений, которые отражены в различной тематической литературе. Не успел утихнуть резонанс вызванный победой революции о ней стали писать, и писать много. Прочитать